Архив номеров

Содержание номера


ПИЛОТИРУЕМЫЕ ПОЛЕТЫ

Полет экипажа МКС-26. Январь 2011 года

Владимир Путин посетил ЦУП

Первые шаги на Земле и в космосе

Здравствуй, «Аист»! Полет второго японского грузовика

Изменения матчасти и грузы

«Прогресс М-09М»: микроспутник «Кедр» и панорамный радиометр

«Прогресс М-08М» завершил трехмесячный полет

CCDev: промежуточные итоги

КОСМОНАВТЫ. АСТРОНАВТЫ. ЭКИПАЖИ

Звёздный встречает экипаж

Марк Серов покинул отряд космонавтов

Тренировки на выживание

О космонавтах и астронавтах

Ранена жена Марка Келли

КОСМИЧЕСКИЙ ТУРИЗМ

«Алмазы» на острове Мэн

Space Adventures возвращается на МКС… и вновь думает о Луне

Об отряде астронавтов NASA

ЗАПУСКИ КОСМИЧЕСКИХ АППАРАТОВ

Наш метеоролог на геостационаре

Возрожденный KH-11

Сводная таблица космических запусков, осуществленных в 2010 году

СРЕДСТВА ВЫВЕДЕНИЯ

Инструмент суверенитета

КОСМОДРОМЫ

Назначена дата пуска «Союза» из Куру

Правительство рассмотрело планы по Восточному

Назначен начальник штаба Космических войск

ИСКУССТВЕННЫЕ СПУТНИКИ ЗЕМЛИ

Выпущен эскизный проект «Миллиметрона»

Он живой и светится! NanoSail-D развернул солнечный парус

ВОЕННЫЙ КОСМОС

Неизвестный американский спутник-инспектор

МЕЖПЛАНЕТНЫЕ СТАНЦИИ

BepiColombo: под знаком испытаний

ГЕРОИ КОСМОСА РАССКАЗЫВАЮТ...

СОВЕЩАНИЯ. КОНФЕРЕНЦИИ. ВЫСТАВКИ

XXXV академические чтения по космонавтике

VI конференция по космосу в Израиле

ПО КОСМИЧЕСКИМ МУЗЕЯМ

В гостях у «русского шаттла»

ПЛАНЕТОЛОГИЯ

Первым делом – на Луну!

ЮБИЛЕИ

100 лет генералу Льву Гайдукову

Коллеги отмечают юбилей

КОСМИЧЕСКОЕ ПРАВО

Китайское космическое право (окончание)

Муса Хираманович Манаров

Автор: Маринин И.

Герой Советского Союза
Летчик-космонавт СССР
63/203 космонавт СССР/мира

Муса Хираманович Манаров родился 22 марта 1951 г. в г.Баку Азербайджанской ССР в семье военнослужащего. По национальности – лакец (одна из коренных национальностей Дагестана). В связи с изменениями места службы отца учился во многих школах. Окончив с золотой медалью среднюю школу №8 г.Алатырь Чувашской АССР, поступил в МАИ. По окончании вуза в 1974 г. стал работать в НПО «Энергия», где участвовал в натурных испытаниях кораблей «Союз», «Союз Т» и станций ДОС. В отряде космонавтов с 1978 по 1992 г. Совершил два космических полета.

Первый – длительностью 365 сут 22 час 38 мин 58 сек, рекордный по продолжительности, вместе с В.Г.Титовым – с 21 декабря 1987 г. по 21 декабря 1988 г. на КК «Союз ТМ-4», «Союз ТМ-6» и ОК «Мир». Работал с советско-болгарской, советско-афганской и советско-французской экспедициями.

Второй космический полет продолжительностью 175 сут 01 час 50 мин 42 сек совершил на КК «Союз ТМ-11» и ОК «Мир» со 2 декабря 1990 по 26 мая 1991 г. вместе с В.М.Афанасьевым. Работал по советско-японской и советско-британской программам. За два полета выполнил семь выходов в открытый космос.

М.Х.Манарову присвоена квалификация «Космонавт 1-го класса». Он награжден орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда» Героя Советского Союза, орденом Октябрьской революции и медалями, а также орденом Свободы (Афганистан) и орденом Георгия Димитрова (Болгария). Ему присвоено почетное звание «Офицер Почетного легиона» (Франция). В 2003 г. в связи с 15-летием второго советско-болгарского полета М.Х.Манарову был вручен орден постсоветской Болгарии «Стара Планина» I степени.

После ухода из отряда работал в различных организациях. С 2007 г. депутат Госдумы РФ 5-го созыва от партии «Единая Россия» в Дагестане. Женат, в семье сын и дочь.

Муса Хираманович, как Вы стали космонавтом?

Придется начать издалека. Когда мне было около года, мой отец – военный – начал учиться в Москве в Академии имени Ф.Э.Дзержинского (сейчас это Академия Петра Великого). Мы тогда снимали комнатушку у одной женщины, в подвале. Родился я вполне здоровым, но в этом подвале в возрасте примерно полутора лет подхватил дизентерию. Меня положили в больницу, но там простудили – и я заболел еще и двусторонним воспалением легких. А почти никаких антибиотиков тогда не было, только пенициллин стал появляться. И меня им так искололи, что до сих пор пенициллин мне не помогает. В больнице я практически умирал: просто лежал и вообще ничего не ел. Однажды, когда ко мне пришел отец и принес игрушку, медсестра рассказала ему правду о моем состоянии. Отец поднял шум. Ему посоветовали достать какой-то дефицитный антибиотик. Он купил где-то из-под полы – и мать с отцом забрали меня из больницы под расписку и начали выхаживать дома… И выходили.

Правда, с тех пор я стал очень болезненным – простуды цеплялись все время. Много пришлось пропустить уроков. Хотя нет худа без добра: я стал много читать (телевизора у нас не было, и больше заняться было нечем). Я научился читать в пять лет и за время школы прочитал великое множество фантастики: А.Р.Беляева, И.А.Ефремова, Жюля Верна. Очень любил читать про космос, про полеты – на самолетах, воздушных шарах, ракетах. Интерес был, но к себе я это тогда не примерял.
 
Со временем, когда удалили гланды, стал болеть значительно меньше. А существенно поправил здоровье уже будучи студентом МАИ. Мы в институтской хоккейной коробочке два года играли в хоккей по два часа практически каждый вечер и в любую погоду. Организм закалился…

...Окончив с золотой медалью среднюю школу в г.Алатырь Чувашской автономной республики, я поехал в Москву поступать в Физтех. Но не прошел – «не договорился» с физиком. Получил правильный ответ задачи, но ему не понравилась методика решения. А тогда экзамены были очень строгие: в конце 1960-х вся молодежь мечтала получить высшее образование, мест же в институтах не хватало. Конкурс в 20–30 человек на место в московских вузах был нормальным явлением. И меня на физике срезали.

Тогда я пошел в МАИ и поступил на радиофакультет, так как с детства занимался радиоделом: собирал и чинил соседям приемники, паяльником владел хорошо. На преддипломную практику я пошел на фирму С.П.Королёва. Помог мне туда попасть двоюродный брат, который там работал, окончив МАИ лет за двадцать до этого. Он мне сделал вызов. На дипломе я занимался индикатором параметров для пилотируемого космического корабля на электронно-лучевой трубке.

Защитив диплом, я пришел туда же, в ЦКБЭМ, устраиваться на работу в радиоотдел. Но там вакансий не было, и меня взяли на передовое, как мне сказали, направление – в отдел 114 анализа бортовых систем. Это было в 1974 г.

Во время моего первого задания я поехал на космодром. Впечатления, конечно, были сильные. Тогда уже вышел фильм «Укрощение огня», и мне представилась возможность сравнить кино с реальностью. Я понял, что космос интересен всем, и мне тоже это очень интересно. А первым моим рабочим заданием на Байконуре было обить шесть столов дермантином, и я его успешно выполнил. А вообще я тогда исполнял роль дежурного. Звонили по телефону – я принимал информацию и доводил ее до руководителя группы «Т», в которую сам входил.
В 1974 г. было много пусков, и мы наблюдали их с крыши МИКа. Когда ракета поднималась до уровня крыши, низкочастотная вибрация охватывала организм – и мы невольно прятались за трубы. При этом думали: каким же мужественным должен быть человек, который сидит в этой ракете!..

Работа шла. Я ездил в Уссурийск, на НИП-15, в другие места – анализировал работу систем «Салюта-4». Когда сделали ЦУП в ЦНИИмаше, я работал в группе подготовки и анализа экспериментов и даже возглавил группу анализа экспериментов. У меня было свое рабочее место в Главном зале и позывной «девятый-первый». Так и работал и не собирался подавать заявление в космонавты: не считал себя не только очень смелым, но и очень здоровым. И зрение у меня было не «единица», и спортивным я не был. А космонавты в то время для всех были «богами»... И вот однажды подходит ко мне комсорг и заявляет: «Ты тянешь наш отдел назад: все подали заявления в космонавты, а ты не написал…» – «Какой из меня космонавт?» – «Да какая тебе разница – хоть здоровье проверишь, и мы отстающими не будем». Пришлось написать: «Прошу принять меня в отряд космонавтов. Приложу все свои силы и знания для выполнения поставленной задачи» – помню дословно. Всерьез я это не воспринимал…

Прошло несколько месяцев. Как-то мне комсорг говорит: «Возьми наши заявления – отнеси на первую территорию и отдай референту генерального». По дороге встретил какого-то парня, который шел со своим заявлением, а я нес бумаги всего отдела. Референт встретил нас тепло: долго рассказывал о важности исследования космоса, а потом предложил подать заявления. Но когда я протянул ему целую пачку – он переменился в лице, начал кричать и топать ногами. Такая резкая перемена объяснялась тем, что, по его мнению, нельзя подавать заявления скопом – каждый должен принести сам, лично от себя! Я пытался оправдаться: «У нас все организовано через комсомол» – но он не слушал… Вскоре его негодование выдохлось. Взял заявления у нас двоих, а остальные вернул назад.

Через некоторое время меня вызвал к себе Сергей Николаевич Анохин – Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель №1, соратник С.П.Королёва, руководивший отделом, где были все космонавты фирмы. Детали беседы стерлись в памяти, но помню, как бешено колотилось сердце от самой встречи с легендарным героем-летчиком. А он был такой спокойный, домашний. Уточнил кое-что в анкете, чего-то спросил… И только после беседы с ним я понял, что все серьезно… Пошел в магазин и купил книжку «Спортивная медицина», где в простой форме объяснялось, что такое кардиограмма, ортопроба, как определить физическое состояние, описаны нагрузочные тесты. Эти знания мне очень пригодились, когда я попал на медобследование. Мне было легче других: многие вещи, что нас ожидали, были уже знакомыми.

Во время медобследования было тоже много интересного. Например, у меня правый глаз – «единица», а левый – то 0.8, то 0.9… Ну я вызубрил всю таблицу наизусть и при проверках докладывал без запинки. Михаил Петрович Кузьмин, который меня смотрел, засомневался: «Видно, что химичите, ну ладно – сойдет…» Если бы мы знали, что бортинженер вправе иметь не «единичное» зрение, то и «химичить» бы не стали… В целом реально от человека не требуется какого-то суперздоровья – просто не должно быть болезней. Тем не менее тогда проходили примерно двое из сотни.

На парашютной подготовке: М.Потапов, М.Манаров,  О.Атьков, В.Поляков, Г.Арзамазов, А.Баландин и А.СеребровВ общем, прошел я амбулаторное обследование и попал в стационар. Держали меня там два месяца. В процессе обследования мне разное заявляли: то у меня недостаточное снабжение кровью головного мозга, то якобы абсолютно отсутствует кислотность желудка. Я все мог понять, но насчет желудка был не согласен с врачами. Я тогда мог съесть немерено – и все отлично переваривалось. Я им так и заявил, но все равно проверяли два месяца. Меня даже Елисеев вызывал – выяснял, где это я прохлаждаюсь и почему на работу не хожу.

На Главной медицинской комиссии (ГМК) было пять летчиков и один я гражданский. У всех летчиков были записаны какие-то особенности, а у меня только одна фраза: «Практически здоров». Но это не потому, что они все больные шли, а потому, что они все время наблюдались врачами, а я первый раз прошел обследование. Потом у меня тоже «особенности» появились… Это было в 1976 г. После ГМК мне посоветовали перейти в 110-й отдел к Анохину, то есть быть ближе к отряду космонавтов. И в феврале 1977 г. я туда перешел на должность инженера. Мне тогда было 26 лет.

Нам на фирме устроили серьезные экзамены: приходилось заниматься параллельно с работой. Вместе со мной к приему в отряд готовились более опытные и старшие товарищи: Виктор Савиных, Александр Серебров, Александр Александров, Владимир Соловьёв, а также Саша Баландин, Саша Лавейкин и еще пятеро. Всего было 12 кандидатов для поступления в отряд. Первые четверо уже планировались в экипажи, остальные – новички. Тем не менее впервые решили перед приемом в отряд устроить экзамены будущим бортинженерам, и им, более старшим, тоже пришлось сдавать.

Случилось так, что на первом экзамене по общей космонавтике я занял первое место. И не потому, что лучше всех знал историю космонавтики или был самым начитанным, а просто – «пошло»! Бывает же, когда все знаешь на экзамене, а тебя «клинит»: трудно выразить мысль, подобрать слова, убедить преподавателя в своей правоте. А бывает наоборот: материал знаешь слабо, а сдаешь на душевном подъеме. Накатывает красноречие, в закоулках памяти находятся факты, чувствуешь, что хочет от тебя преподаватель, – и все получается. Вот так у меня и вышло: отвечал с иронией, с шутками, чувствовал себя свободно. Видимо, комиссии понравилась и моя коммуникабельность. Ведь в то время космонавт после полета становился представителем страны, и на умение общаться обращали серьезное внимание. По результатам экзаменов, а их было два, в отряд зачислили только семерых. И все потом слетали в космос.

В декабре 1978 г. меня представили на Государственную межведомственную комиссию, которая мой вопрос решила положительно, – и 8 декабря 1978 г. меня перевели на должность космонавта-испытателя. Вот так я стал космонавтом.

Летная подготовка. В кабине Л-39

— Что было наиболее интересным во время подготовок к полетам?

Тогда общекосмической подготовки еще не было, и Анохин устраивал нашу подготовку сам. Мы, например, прыгали с парашютом через ДОСААФ, в бассейне ИМБП осваивали легко-водолазное дело. Были случаи, когда Саша Серебров возил нас прыгать с парашютом куда-то на юг Московской области на собственной «Волге». Были у нас свои своеобразные рекорды. Например: программа – 10 прыжков, а мы за один день их выполняли пять (три до обеда и два после). Такую нагрузку нигде не дают, разве что в спецподразделениях ВДВ.

А потом меня включили в «буранную» группу. Мы как инженеры курировали разные направления: сигнализацию, эвакуацию со старта. Помню, ездили в НИИ пожарной охраны и там в скафандрах, в специальном «чулке», спускались с четвертого этажа. Спускался я и по эвакуационным трубам на «бурановском» стартовом комплексе на Байконуре.

За места в первом пилотируемом «Буране» тогда шла борьба между авиаторами и Минобщемашем. Первые уверяли, что для посадки обязательно нужен второй пилот – на случай, если с основным что-то случится. Разработчики же считали, что посадка – это лишь один элемент целого полета, а «Буран» настолько сложен, что на борту обязательно необходим инженер. Тем более что основной режим посадки – автоматический. Катапультируемых кресел было всего два. Наши считали правильным такое решение: пилот должен иметь инженерное образование, а второе кресло займет бортинженер с навыками пилотирования самолета. В результате я, Лавейкин и Баландин научились самостоятельно летать на реактивных самолетах. На Л-29 я налетал около 20 часов и выполнил самостоятельно 10 полетов по кругу, включая взлет и посадку. Позднее налетал еще 20 часов на Л-39 с инструктором на Чкаловском аэродроме. Но это уже по личной просьбе.

Вот так мы готовились, готовились… А тут понадобились люди на «Салют-7» – и меня срочно кинули в дублирующий экипаж ЭО-2 вместе с Юрием Малышевым, вместо отстраненного по результатам экзаменов А.Лавейкина (основной экипаж – В.Ляхов и А.Александров). Вернее, Лавейкина еще не назначили, а только планировали. И в споре между гражданскими и военными последние настояли, чтобы поставили меня: подошли формально – я экзамены сдал хорошо, а он чуть хуже.
 
Позднее, после того, как «Союз Т-8» не смог стыковаться с «Салютом-7» (апрель 1983 г. – Ред.), В.Титова с Г.Стрекаловым как более опытных назначили дублерами ЭО-2, а мы с Ю.Малышевым стали резервным экипажем. Потом мы с ним опять готовились в качестве дублеров Титова и Стрекалова – на 3-ю экспедицию, но затем Юру Малышева переназначили в советско-индийский экипаж, а меня, уже с Володей Джанибековым, передвинули еще куда-то. Пошла политика! В.Джанибекова назначили в экипаж с С.Савицкой и И.Волком, а меня сначала перевели на подготовку в составе группы на «Мир» и планировали назначить в экипаж с Юрой Романенко в качестве бортинженера дублирующего состава второй экспедиции. Это было в феврале 1986 г. Но назначение не состоялось – и я остался без экипажа...

...Все от меня бегали – глаза отпускали. Я долго не мог попасть на прием к Кубасову, а когда попал и спросил напрямую, какие ко мне претензии, он сказал, что претензий нет, а решает не он. Я пошел к Елисееву и спросил у него, а он мне в ответ: «А почему вы решили, что именно вы должны лететь?» Я понял, что говорить не о чем, и, извинившись – «Простите, Алексей Станиславович, что отнял у вас столько времени», – ушел. Почему так получилось? – вопрос темный. Мне многое рассказывали. Возможно, дело в национальном вопросе. Ведь тогда космонавты были представителями страны, и за этим следил специальный отдел в ЦК КПСС. Возможно, кто-то не рискнул дать добро на полет человека с Кавказа. Ведь до меня, да, по-моему, и после, с Кавказа никто в космос не летал. Народов и народностей очень много: и кто должен быть первым? Видимо, тормознули из-за этого. В.Рюмин (в то время уже ставший руководителем полета вместо А.Елисеева) посоветовал мне не жаловаться – все равно ничего не добиться – и по моей просьбе взял меня на работу в ЦУП. Полгода я работал по беспилотному участку полета «Мира», а во время первой экспедиции на «Мир» – сменным руководителем полета, что мне потом очень пригодилось. Благодаря этому опыту я понимал всю технологию обмена информацией с бортом и принятия решений.

Так я проработал до февраля 1987 г. А в марте меня назначили бортинженером дублирующего экипажа третьей экспедиции на «Мир» вместе с Юрием Романенко. Я должен был дублировать Сергея Емельянова (он был в экипаже с Александром Волковым). Меня это немного задело. К этому времени я уже много тренировался и в отряде был девять лет, а он только пришел – и его назначили в первый экипаж, а меня опять в дублеры. Но приказ не обсуждают... Через некоторое время случилась большая неприятность в гидробассейне. Мы вместе с Сергеем отрабатывали выход под водой. Неожиданно у него в кардиограмме возникли отклонения – и его экстренно подняли на поверхность. И потом начались бесконечные проблемы с медиками по поводу сердца. Но, видимо, медэксперты обоснованно «придирались»: в конце концов он умер молодым от сердечного приступа.

Надо сказать, такой случай у меня даже не один раз был. Однажды появились отклонения в кардиограмме инструктора, работавшего со мной в паре. Его тоже пришлось вытаскивать. Дело в том, что под водой работать труднее, чем в космосе, из-за перегрева. На Земле «Орланы» охлаждаются забортной водой бассейна, а ее температура достаточно высокая, чтобы аквалангисты, сопровождающие работы, не замерзли. Им комфортно, а мы в скафандрах перегревались. Нагрузка на сердце колоссальная!

После отстранения С.Емельянова его место в экипаже с А.Волковым занял Саша Калери. А мы с Володей Титовым стали первым экипажем. Полет планировался на целый год, и мало кто хотел идти на такую длительность. Но у нас с Володей была серьезная мотивация. Он к этому времени уже дважды стартовал в космос, и оба неудачно. Первый раз – на «Союзе Т-8», когда не удалось состыковаться с «Салютом-7», второй раз случился пожар на старте – еле спаслись. У некоторых начальников сложилось ощущение, что космос его не принимает. А у меня тоже: столько подготовок – и ни одного полета. Я должен был доказать, что могу! Многие мне говорили: «Муса, не боишься с ним лететь? Он же невезучий!» На это я отвечал: «Если уж он в ракете горел и остался жив-здоров, значит – везучий!» Так что у нас обоих была огромная мотивация на такой сложный полет. 21 декабря 1987 г. мы с Титовым и Левченко стартовали.

В 1990 г. я немного числился в резервном экипаже 7-й экспедиции на «Мир» вместе с Толей Арцебарским. Затем, поскольку для Виталия Севастьянова, бортинженера дублирующего экипажа, врачи наложили ограничение на длительность полетов, то меня перевели на его место. Так я попал в экипаж с Виктором Афанасьевым. С ним же слетали по программе 8-й экспедиции.

Перед погружением в гидробассейн Во время этого полета планировалось менять петлю с подшипником на выходном люке. Мы отрабатывали операции замены в скафандрах в гидролаборатории ЦПК. Одна из простейших операций: надо было просто четыре болта вкрутить рукой в резьбовые отверстия. Обычные болты, обычные резьбы. Но на вкручивание этих болтов я тратил до часа! В скафандровых перчатках ось вращения кистевого шарнира не совпадает с осью болта, который держишь пальцами, и «наживить» эти болты в резьбу отверстия никак не удавалось. Пальцы сводило от напряжения, и это бесило, но быстрее не получалось.

Была зачетная тренировка под водой, я не выдержал и шумнул: «Что за фигня – так работать нельзя!..» Замначальника ЦПК А.А.Леонов отреагировал: «Муса, тебе что – мало тренировок? Мы добавим!» Я понял, что попал, и переиграл в свою пользу: «Алексей Архипович, официально прошу добавить еще две тренировки». Добавили одну, но перед ней заменили обычные болты на болты под спецключ. В результате я потратил на закручивание этих болтов минуты три вместо получаса по циклограмме и часа, затрачиваемого в гидробассейне. Иногда такие наезды бывают полезны для дела.

— Какие события во время двух космических полетов особенно запомнились?

Мой первый годовой  полет был непростым. Выходы были очень трудными. А вот психологически было нормально. Когда мы с Володей после всех этих экзаменов, медиков, начальников оказались на орбите – то наступила эйфория. Первые недели две настроение было как на курорте. Потом настал другой период. Два месяца было ощущение, как в командировке: работаешь и все считаешь, когда возвращаться домой. Потом наступило ощущение, что там я живу, а вот на Землю – это как в гости слетать.
Во время пересменки: В.Титов, Ю.Романенко, А.Левченко и М.Манаров. Борт станции "Мир", декабрь 1987 г.
Конечно, и с Володей за год были разногласия, но все они касались работы. Бывало так, что мне его видеть не хотелось, смотрел в сторону, уходил в другой отсек, но – «куда денешься с подводной лодки!» – приходилось работать. И потом, через полчаса причина конфликта становилась такой мелкой, что взаимоотношения быстро налаживались. Володя более спокойный, даже больше я на него обижался. Я понял, что главное в таких ситуациях не говорить обидных слов… Они оседают в голове и потом затрудняют общение… Во всяком случае, в обоих полетах мне было комфортно с моими коллегами, не знаю, как им. Может, они и мучились со мной (смеется. – Ред.), а мне было комфортно. Володя и сам по себе спокойный, интеллигентный, а во взаимоотношениях с Витей Афанасьевым, думаю, немалую роль сыграло то, что я уже отлетал, причем год, а он – новичок, хотя и летчик-испытатель, полковник.

Помню свои ощущения от первой экспедиции посещения. Очень долго ждали болгарскую экспедицию. Наконец они прилетели, привезли письма... Радость общения с новыми людьми… Поработали вместе неделю: суета, недосып, сплошные заморочки. Устали, конечно. И когда они улетели, сначала накатила радость: можно отдохнуть и отоспаться. А чуть позже наступило какое-то опустошение в душе: они уже на Земле, а нам летать еще полгода…
 
Затем встречали советско-афганский экипаж. Валера Поляков потом с нами остался. С афганцем Момандом мы много разговаривали о жизни, об Афганистане – там очень непростая обстановка была в то время. Командир экспедиции Володя Ляхов – тоже хороший, коммуникабельный человек. Только ему здорово не везло. Во время подготовки он ногу поранил, потом палец рыбой уколол и нарывало. Уже на станции Володя попал пальцем в вентилятор – и ему разбило фалангу. Пришлось нам кровь останавливать, бинтовать. Потом у него (такого не было ни до этого, ни после!) пакет с чаем разорвался – и весь кипяток в лицо… И закончилось все это нештатной посадкой: сесть с первого раза не смогли и целые сутки летали без бытового отсека и соответственно без туалета…

Что касается выходов – они, конечно, не забываются. После выхода возвращаешься уставший до предела и думаешь: ну хоть бы он последним оказался. А приходит время следующего – и опять тянет за обрез станции. В первом полете была очень тяжелая работа по замене блока детекторов голландского рентгеновского телескопа. Средство фиксации, в котором я должен был закрепиться, не встало в посадочное место, и мне пришлось работать без фиксации. Станция же в это время – вместо того, чтобы быть стабилизированной, – все время медленно вращалась. Из-за этого к освещению нельзя было привыкнуть: оно быстро менялось и светило в глаза... Работа продвигалась. Надо было открыть патефонный замок, а он был закрыт на ключ. Я повернул ключ, но замок не открылся. Я еще раз попытался повернуть – и ключ сломался. Оказалось, что этот патефонный замок не предназначался для повторного открытия: болты с обратной стороны были закручены, что не давало ему открыться. К тому же винтики, которые надо было открутить, оказались залитыми эпоксидкой – и пришлось их пилить. Все это доделывать пришлось уже в следующем выходе, когда на Земле разобрались с этим замком и прислали новый ключ и винтовой домкрат.
Муса Манаров и Анатолий Левченко проводят медицинский эксперимент. Декабрь 1987 г.
Еще нам запланировали наблюдение за пуском «Бурана» (29 октября 1988 г. – Ред.). Станцию с Земли предполагали определенным образом сориентировать и стабилизировать, а мы должны были снимать старт всей возможной аппаратурой. Время старта и пролет станции согласовали так, что траектория нашей орбиты проходила прямо над Байконуром. Я попросил ЦУП провести тренировку экипажа по управлению станцией, чтобы на реальном пуске не было проблем. Они запланировали и провели тренировку, но когда настало время реального старта «Бурана», ориентация станции «развалилась». У меня была специальная программа, которая показывала на компьютере, где мы летим. Кроме того, нам вели репортаж – и вдруг он резко оборвался. На наши вызовы «Земля» не отвечает: видно, не до нас. Все замолчали. Я бросился к боковому иллюминатору, опасаясь увидеть взрыв, пожар. При предыдущих пролетах я не каждый раз находил стартовый комплекс – там по степи ориентиров практически нет. А тут с первого раза увидел в бинокль оба старта: не было ни пожара, ни дыма. Значит ничего не рвануло, а старт просто отменили – так я решил и успокоился. Через некоторое время ЦУП ожил – и начали разбираться, почему «развалилась» ориентация. «Буран» же полетел через несколько дней (15 ноября – Ред.), но наша орбита уже проходила не там, да и облачность не позволяла чего-либо увидеть…

Еще вот какая нештатная ситуация произошла. На «Прогрессе М-7» была возвращаемая баллистическая капсула «Радуга». Мы заложили туда различные материалы и снарядили для возврата на Землю. Все шло как положено – но капсулу на Земле почему-то не нашли. Я снимал на видео процесс загрузки этой капсулы – и получилось, что сам на себя «нарисовал» компромат: после просмотра записи выдали два замечания по отступлению от бортовой документации. Первое: для удобства загрузки я сначала снял «юбку» с капсулы, а потом надел. А под ней, как оказалось, был микровыключатель, который на участке спуска капсулы включал запись телеметрии на магнитофон. А поскольку ее снятие документацией не предусматривалось, то, естественно, не было ни слова о микровыключателе. В результате записи и не могло быть, даже если бы капсулу нашли. Но не это стало причиной ее потери. Было и другое замечание: по инструкции надо было ее готовить, зажав в стапель, а я ее освободил от крепежа и готовил в свободном плавании в невесомости – было очень удобно. Провода же я распустил – и они свободно плавали, не натягиваясь. На разборе меня обвинили, что я порвал провод, идущий на пиропатроны.  Но я остался при своем мнении: ни порвать кабель, ни закоротить провода я не мог. Причину потери капсулы так и не выяснили.

С этой капсулой была еще одна нештатка. Когда «Прогресс М-7» и капсула «Радуга» были готовы к отстыковке, я выдал команду на открытие КСД (клапан сброса давления). Операция сброса давления в грузовом отсеке «Прогресса» проводится перед отделением его от станции, чтобы возвращаемая баллистическая капсула спокойно, без проблем из него вышла. В этот раз клапан не открылся и давление не сбросилось. ЦУП предположил, что я оставил КСД в ручном режиме и не переключил на электроуправление. Мы открыли люки, я опять залез в БО и посмотрел: переключатель работы клапана стоял в режиме электроуправления. Пришлось стравливать давление из грузового отсека через КСД стыковочного узла, а это заняло существенно больше времени…

…Не знаю почему, но мне очень долго не давали квалификацию «Космонавт 1-го класса». Два длительных полета, причем один рекордно длительный! Семь выходов! Принял множество международных экипажей, провел ремонты. Приходилось делать все, что только можно делать в космосе! И все же квалификацию присвоили – в 1997 г., через шесть лет после второго полета.

Конечно, длительное пребывание в космосе даром не проходит. После возвращения из второго полета я заболел. В сентябре 1991 г., когда реабилитация близилась к завершению, меня с группой других космонавтов и руководителей Юрий Павлович Семёнов (в то время глава «Энергии». – Ред.) направил в командировку, чтобы «подтолкнуть» фирму – производителя комплектующих для изготавливаемого в НПО «Энергия» кухонного  комбайна. (Тогда все оборонные предприятия были вынуждены выпускать товары для населения – своеобразная конверсия. Кстати, в цеху, где делали первый спутник, было налажено производство протезов конечностей. Я своими глазами видел там горы рук и ног. – И.М.)

Когда я туда приехал, у меня заболел сустав на ноге – тяжело было идти. Потом заболел другой сустав. Потом все суставы заболели так, что я не мог даже встать с кровати. Попал в госпиталь и пролежал там два месяца. Вылечили. И встал вопрос: какая перспектива? Шансов вернуться в статус годных – никаких: никто из врачей после такого случая не взял бы на себя ответственность и не гарантировал, что со мной такое никогда не повторится. К тому же, когда я вышел из госпиталя, шли гайдаровские реформы и был полный развал в стране. Тогда я, не дожидаясь заключения медкомиссии, написал заявление об уходе из отряда и из «Энергии».
 

— Как сложилась Ваша дальнейшая судьба?

Экипаж "Союза ТМ-11" (Т.Акияма, М.Манаров и В.Афанасьев) на борту "Мира"Когда я почувствовал, что суставы пришли в норму (испытал себя и на лыжах, и в бане, и в проруби), то летом 1992 г. пошел работать в компанию «СмолСат». Эта фирма пыталась организовать систему низкоорбитальных спутников связи «Гонец» на базе военной системы космических аппаратов. Но конверсия шла медленно, и все гражданские потенциальные пользователи переориентировались на геостационарные спутники. Года через три я пришел в ЗАО «Выделенные интегральные сети» директором, где начал заниматься транкинговой сетью и строительством радиобашен и радиовышек. Мы строили радиобашни сотовой связи. Сначала  было много маленьких фирм, работающих полукустарно, а потом их всех вытеснили большие фирмы с мощной строительной техникой, с которыми не поконкурируешь. А система транкинговой связи ЗАО ВИС до сих пор работает в Москве. Абоненты – по большей части банки. Последнее время я занимался в основном бумагами: выделением частот, получением разрешений, лицензиями и прочим. Вместе с тем представительские дела, соответствующие статусу летчика-космонавта, требовали частых отлучек. Работа же отлучиться надолго не позволяла – ведь кроме меня этими бумагами заниматься было некому. И я ушел… Провел все лето на даче, дом сам строил…

В конце 2007 г. мне позвонили от президента Дагестана и предложили баллотироваться в Госдуму от республики. В декабре 2007 г. я получил удостоверение депутата №234 и работаю до сих пор. В этом году новые выборы. Как все сложится, не знаю, но надеюсь еще созыв проработать на благо родного Дагестана.

— Чего, на Ваш взгляд, достигнет космонавтика в ближайшие 5, 10, 50 лет?

Май 1991 г., борт ОК "Мир". Сергей, Анатолий, Виктор, Муса и Хелен (на обложке журнала Spaceflight).  Автор коллективного портрета – Хелен ШарманЧто будет за рубежом – прогнозировать трудно. По какому пути пойдет наша, российская космонавтика – точно, конечно, сказать не могу, так как меня в Думе сориентировали на решение других, «некосмических», вопросов. Но, вероятно, все будет идти так, как сегодня, – без прорывов, без суперпроектов. У нас сейчас настало время смены номенклатуры ракетно-космических систем. В ближайшие годы сменится парк ракет-носителей. Серия РН «Ангара» позволит формировать ракеты различной грузоподъемности и назначения и заменит «Протоны», «Рокоты», «Циклоны» и «Днепры». Носители «Союз-У» и «Молния» будут заменены на «Союз-2» в разных модификациях. «Зенит» сменит новая ракета, разрабатываемая по программе «Русь» для нового космодрома Восточный. Мы построим новый космодром и вновь получим независимый от других стран доступ на все космические орбиты (сейчас мы на геостационар без Байконура ничего выводить не можем. – Ред.).

Для более дальних полетов будет разработана тяжелая ракета класса Н-1 или «Энергия». В комплексе со ступенью с ядерной энергоустановкой и ионным двигателем эта ракета позволит более эффективно изучать дальний космос автоматическими аппаратами. Может быть, она даст возможность межпланетных пилотируемых полетов, хотя это очень дорого, к тому же не видно определенной причины, для чего нам необходимо лететь на Луну или Марс. Будет цель – тогда будем искать и находить возможности. Пока разумной цели нет. Так что в ближайшие десятилетия, видимо, продолжатся полеты по околоземной орбите. Ведь и в околоземном пространстве много интересного. Для этого мы все же сделаем новый пилотируемый космический корабль с большими, чем у «Союза» возможностями (многоцелевой, более маневренный, более грузоподъемный, способный летать на высокие орбиты, стыковаться с некооперируемыми объектами и др.). Если будет такой корабль, то будут заказаны целевые модули, автономно летающие в ближайшем космосе и периодически обслуживаемые людьми. При правильно планируемой работе пилотируемая космонавтика не должна умереть.

Конечно, хорошо бы иметь все свое. Свою РН, свои космодромы, свои орбитальные станции и межпланетные корабли, но это очень дорого. Скорее всего, большинство дорогостоящих работ и исследований мы будем вынуждены проводить в кооперации с другими странами и космическими агентствами.

— Работа… Работа… Но ведь не одной работой жив человек. Как Вы отдыхаете? Какие у Вас хобби?

В свободное время люблю поиграть в большой теннис в парах, люблю горные лыжи. Раньше в футбол играл, сейчас уже тяжело. С детства люблю радиодело: всегда что-нибудь мастерил. Но сейчас это прошло: за радиопромышленностью не угонишься, легче купить новую аппаратуру, чем найти детали для ремонта сломавшейся. По-прежнему увлекаюсь компьютером.
 
Еще будучи космонавтом, увлекся радиолюбительской связью. Когда летал на «Мире», у нас была любительская радиостанция, и свой позывной я сохранил. У меня дома на Хованке были коротковолновая и ультракоротковолновая радиостанции. Пытался связывался с радиолюбителями всего мира. Но для КВ-передатчика нужна хорошая антенна, ее на Хованке не построишь. А на УКВ я уже давно не выхожу, так как в конце 1990-х в радиоэфир вылезло человеческое хамство. Неотесанные нувориши, не зная, куда девать деньги, понакупали радиостанций – и в эфире уши стали вянуть от мата и от взаимооскорблений. Пришлось все бросить – что за удовольствие все это слушать…

Другое хобби – что-нибудь делать своими руками. На даче многое сделал сам: вагонкой обшивал, полы стелил, плитку клал. Своими руками смастерил кое-что из мебели. Освоил сварочный аппарат: настоящее мужское дело – металл варить! Сварил стеллажи в гараже… Правда, сварка не очень получается. Это и наука, и искусство. Вот такие у меня хобби. Времени только свободного мало.

— Муса Хираманович, что Вы пожелаете редакции и читателям «Новостей космонавтики» в преддверии 20-летия журнала?

Редакции «Новостей космонавтики» желаю держать марку! На мой взгляд, это один из немногих объективных журналов, который освещает космическую тематику квалифицированно, с пониманием дела. При этом вам удается сложные вопросы доводить до ума непрофессионалов. Вот этот подход я бы и пожелал вам сохранить. А по жизни – желаю прекрасной творческой работы и чтобы она поощрялась и морально, и материально.

Подготовил И.Маринин Фото из архива М. Манарова и НК
Журнал Новости Форум Фото Правила и условия